Катышевцева Е.В., Доктор философских наук, доцент, г.Ижевск

Осмысление ведущей категории той или иной философской концепции исключительно актуально. С одной стороны, оно позволяет определить аде- кватность историко-философского восприятия данной концепции, а значит, точность оценки предметной направленности и характера рефлексивности изу- чаемого философского дискурса. С другой стороны, возникновение в выдаю- щихся философских системах авторски-оригинальных, уникальных, необще- принятых, но при этом приобретающих общезначимый характер, философских категорий, есть важное проявление «взлетов», «всплесков» в философском самосознании культуры и истории, которое на определенных этапах своего раз- вития не укладывается в «спокойное русло» устоявших философских универса- лий, требуя новизны и даже экстравагантности для «обострения» прочувство- ванной философом проблемы. Философия знает множество подобного рода примеров.

Это – странная (на первый взгляд) в вербально-смысловом плане сокра- товская категория «даймоний», означающая настойчивый призыв философа к переориентации античной философии на антропологический путь самопозна- ния. Это – кантовская «вещь – в – себе», представляющая (наряду со многим прочим) категориальное выражение принципиального как для самого филосо- фа, так и в целом для всей эпохи Нового времени жизненного кредо «Имей сме- лость поступать самостоятельно». Это – и ницшеанский «сверхчеловек» - кате- гориальная констатация – протест против духовно-нравственного измельчания «обменщанившегося», «обуржуазившегося», «усреднившегося» вконец челове- ка эпохи «Заката Европы», человека, ставшего позднее либо «палочкой», либо «крючочком» в категориальной «прописи» «массового человека» Ортеги – и – Гассета. В обозначенном выше контексте философских понятийных неологиз- мов и инноваций следует рассматривать и главную для философии А.А. Зино- вьева категорию «человейник».

Признавая, что глубина открытия в широком смысле слова определяется глубиной обусловивших ее предпосылок, обратимся, прежде всего, к историко- культурным источникам центрального теоретического нововведения Зиновьева. Сопоставление сообщества людей с муравейником возникло еще в глубокой древности, для которой как в ее восточной, так и европейской традициях, было свойственно в целом позитивное восприятие данной параллели. Так, для древнекитайской философско-политической традиции, исходившей из пред- ставления о государстве, обществе и мире в целом как о едином органическом теле, идеалом их функционирования была «жизнь по образцу муравейника или пчелиного улья», управляемого мудрым правителем, которому «в этом соци- альном организме отводилась роль головы». Мудрость правителя проявлялась в умении обеспечить максимальную «проницаемость, проходимость» (тун) в мире – как в природе, так и в обществе», то есть в умении создать «идеальное общество», функционирующее «совершенно естественно» [5; 142, 108].

Интересен в данной связи древнегреческий миф об Эаке, в котором мура- вейник и «трудолюбивые муравьи» принимаются не только за образец «желан- ного социального развития», а за факт «должного социального поведения» в силу утверждаемого тотемистического родства муравьев и людей. Так, соглас- но мифу, Эак, правитель острова Эгина, лучшим первопредком для своих под- данных считает муравьев, которые «хлопотали» и «строили свой муравьиный город». Просьба Эака к его божественному отцу Зевсу дать сыну «столько тру- долюбивых граждан, сколько муравьев в этом муравейнике», оказалось услы- шанной, и, Эгина, по преданию, была «заселена» людьми – муравьями, «мир- мидонянами» [4; 84-85].

Разрушение традиционного общества, вытеснение коллективного миросо- зерцания личностным самосознанием в последующие исторические эпохи опре- делило иной подход к восприятию «человеко – муравейниковой» парадигмы, которая приобрела резко отрицательные контексты своего использования. При- ведем наиболее существенные из них. Однозначно негативные смыслы относит к данному понятию Ф.М. Достоевский, который использовал его в рассуждени- ях Великого Инквизитора об искушении дьяволом Христа властью: "Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: перед кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей" [2; 303].

С глубоким негодованием и даже ужасом воспринимает перспективу перерождения современного массового общества в человеческий муравейник X. Ортега-и-Гассет, сравнивая его с переполненной тюремной камерой, в кото- рой "никто не может шевельнуть рукой по своему желанию. В такой обстановке любое движение должно совершаться сообща, и даже дыхание подчиняется об- щему ритму. Такой была бы Европа, превращенная в муравейник" [6; 201-202]. Впрочем, испанский философ не верит в реальность подобной перспективы, уповая на "прививку" индивидуализма: "Человеческий муравейник невозмо- жен, потому что существовал так называемый индивидуализм, который обога- тил всех и каждого и это богатство дало сказочный рост человеческой поросли" [6; 202].

Как следует из приведенных рассуждений, обе обозначенные точки зре- ния приблизительно одинаково понимают термин "человеческий муравейник" ("человейник") как слово, обозначающее сверхорганизованный, сверхуправляе- мый социум. Однако они по-разному квалифицируют это понятие в нравствен- но-этическом, мировоззренческом плане. В первом случае органически-телес- ная управляемая социальность рассматривается как благо, во втором - как зло, как социально-организационное отрицание человека и человеческого.

Чем обусловлено возрождение Зиновьевым, казалось бы, давно и неодно- кратно отработанной социальной метафоры, исчерпавшей в силу ее сокруши- тельной критики свою философскую продуктивность?

Отвечая на поставленный вопрос, обратимся к логике рассуждений Зино- вьева, а она лежит не в плоскости терминологического комментария, а развива- ется в соответствии с представлением ученого о логическом начале социально- философского исследования отношения человека и общества.

Актуальным в данном контексте является учение философа об «ато- марном объекте ... для данной сферы исследования». Таковым, согласно фило- софу, «является... объект, который не расчленяется на другие (частичные) объекты, а все прочие объекты этой сферы рассматриваются как объединения атомарных» [3; 57]. Ставя вопрос об атомарном объекте, Зиновьев начинает свой анализ социума с выделения на обозначенном смысловом поле исход- ной, наиболее очевидной точки познания общества, «стягивающей» при этом в себе все основные варианты социального дискурса. Неудивительно, что в «сфере социальных исследований атомарным объектом», по Зиновьеву, являет- ся «отдельно взятый человек, причем взятый исключительно как член объединений людей, т.е. как существо социальное» [3; 57].

Следуя логике своих размышлений, Зиновьев выделяет в «социальном атоме» структурообразующий его «социальный спин», «социальную ось» - «тело – мозг» - представляющую собой биосоциальную, рационально-эгоисте- тическую сущность человека. Анализируя имманентное естественно-инстинк- тивное и при этом рационализированное до эгоизма жизнелюбие человека, Зи- новьев, как мы считаем, не стремится ни возвысить его, спрятав, как это приня- то, за «спину» деятельностной парадигмы, ни принизить, сведя его к экзистен- циально-эгоистическим законам социального бытия. Главной для философа це- лью, своего рода сверхзадачей всей его философской рефлексии, является пере- осмысление жизнебытийственной парадигмы, или, как мы считаем, новое утверждение философии жизни реального человека.

И в самом деле (давайте убедимся в этом), логика Зиновьева соответству- ет некоему изначальному, глубинному, народному, реалистическому взгляду на человека.

Человек - это «чело-век». Чело - лоб, символ ума, сознания. Век - символ его жизни. Соответственно, человек - это разум, сознание, обладающее физиче- ской жизнью, телесностью, или, в терминологии Зиновьева, социобиологиче- ская, рационально-эгоистическая сущность. Отсюда, по определению, перво- степенная цель человека как биологического существа и смысл его бытия как существа социального, разумного состоит в том, чтобы жить.

«Всякий живот боится смерти. Живой смерти не ищет. Живой живое и думает», - читаем мы в «Собрании пословиц русского народа» В.И. Даля [1; 179], следуя мудрому и исключительно оправданному в данном случае принци- пу Зиновьева рассматривать "научный подход к социальным объектам в каком- то смысле как развитие на профессиональном уровне того явления в интеллек- туальной деятельности людей, которое часто называют здравым смыслом, на- родной мудростью" [3; 41].

Настаивая на незыблемости аксиомы, утверждающей мысль о том, что первое и главное условие бытия человека в мире - жизнь, Зиновьев и выводит из него понятие «человейник» как категорию для определения исторически, территориально, хозяйственно и духовно стабильного объединения людей, при- званного обеспечить им, во-первых, возможность самой жизни (коммунальный аспект), а во-вторых, и в-третьих, предпосылки для того, чтобы жить лучше ("деловой аспект") и быть лучше ("менталитетный аспект").

Иными словами, вводя понятие "человейник", философ предельно ясно ставит, казалось бы, очевидную всем, но, тем не менее, опускаемую часто именно в силу ее очевидности первостепенную проблему человеческого бытия - проблему самой жизни человека, вытесняемую в классической философской традиции проблемой деятельностного содержания бытия человека. В контек- сте социальной логики Зиновьева социум – «человейник» есть не только усло- вие жизнедеятельности людей, а, прежде всего, единое человеческое целое как условие жизни, а значит, жизнедеятельности людей и отдельного человека.

В контексте анализа актуальных проблем современного социума «чело- вейниковый» подход к нему означает выяснение вопроса соответствия суще- ствующих социальных структур и идущих внутри них деятельностных процес- сов наиболее фундаментальному основанию бытия человека - его праву и воз- можности жить. Данная проблема осмысливается Зиновьевым, прежде всего, в плане определения современных контекстов самого понятия "жизнь", неотдели- мых от сверхрациональной практики человека ХХ – ХХI в.в., ставящей под во- прос как его собственное бытие в качестве целостного единства, так и суще- ствование всего человеческого рода.

Итак, содержание ведущей для философии Зиновьева категории «чело- вейник» определяется, как мы считаем, мировоззренческим и нравственно-эти- ческим контекстом всей его концепции, содержание которой может быть поня- то как философская тревога о человеке, о его реальной жизни в реальном мире, о сохранении целостности его бытия.


Примечания

1. Даль В.И. Пословицы русского народа. – М., 1999.
2. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы// Собр. Соч.: В 12 т., Т11. – М., 1982.
3. Зиновьев А.А. На пути к сверхобществу. – М., 2000.
4. Кун Н.А. Легенды и мифы Древней Греции.- Симферополь, 1998.
5. Малявин В.В. Китайская цивилизация. – М., 2000.
6. Ортега – Гассет Х. Восстание масс. – М., 2001.